Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут;
Он пьет — все пьют и все кричат;
Он засмеется — все хохочут;
Нахмурит брови — все молчат;
Так, он хозяин, это ясно:
И Тане уж не так ужасно,
И любопытная теперь
Немного растворила
дверь…
Вдруг ветер дунул, загашая
Огонь светильников ночных;
Смутилась шайка домовых;
Онегин, взорами сверкая,
Из-за стола гремя
встает;
Все
встали: он к
дверям идет.
Но только Обломов ожил, только появилась у него добрая улыбка, только он начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней в
дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется целый день, как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно, говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет
за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она
встанет, не суетясь; там остановится на полдороге в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как машина.
Должно быть, Николай хотел
встать, потому что Карл Иваныч сказал: «Сиди, Николай!» — и вслед
за этим затворил
дверь. Я вышел из угла и подошел к
двери подслушивать.
Я продолжал быть беззаботен и нетерпелив. Десять секунд, которые просидели с закрытыми
дверьми, показались мне
за целый час. Наконец все
встали, перекрестились и стали прощаться. Папа обнял maman и несколько раз поцеловал ее.
На другой день, дамы еще не
вставали, как охотничьи экипажи, катки и тележка стояли у подъезда, и Ласка, еще с утра понявшая, что едут на охоту, навизжавшись и напрыгавшись досыта, сидела на катках подле кучера, взволнованно и неодобрительно
за промедление глядя на
дверь, из которой все еще не выходили охотники.
— Кто я? — еще сердитее повторил голос Николая. Слышно было, как он быстро
встал, зацепив
за что-то, и Левин увидал перед собой в
дверях столь знакомую и всё-таки поражающую своею дикостью и болезненностью огромную, худую, сутоловатую фигуру брата, с его большими испуганными глазами.
— Да что же интересного? Все они довольны, как медные гроши; всех победили. Ну, а мне-то чем же довольным быть? Я никого не победил, а только сапоги снимай сам, да еще
за дверь их сам выставляй. Утром
вставай, сейчас же одевайся, иди в салон чай скверный пить. То ли дело дома! Проснешься не торопясь, посердишься на что-нибудь, поворчишь, опомнишься хорошенько, всё обдумаешь, не торопишься.
— А то раз, — начала опять Лукерья, — вот смеху-то было! Заяц забежал, право! Собаки, что ли,
за ним гнались, только он прямо в
дверь как прикатит!.. Сел близехонько и долго-таки сидел, все носом водил и усами дергал — настоящий офицер! И на меня смотрел. Понял, значит, что я ему не страшна. Наконец,
встал, прыг-прыг к
двери, на пороге оглянулся — да и был таков! Смешной такой!
Приехал я к нему летом, часов в семь вечера. У него только что отошла всенощная, и священник, молодой человек, по-видимому весьма робкий и недавно вышедший из семинарии, сидел в гостиной возле
двери, на самом краюшке стула. Мардарий Аполлоныч, по обыкновению, чрезвычайно ласково меня принял: он непритворно радовался каждому гостю, да и человек он был вообще предобрый. Священник
встал и взялся
за шляпу.
На диване было неудобно, жестко, болел бок, ныли кости плеча. Самгин решил перебраться в спальню, осторожно попробовал
встать, — резкая боль рванула плечо, ноги подогнулись. Держась
за косяк
двери, он подождал, пока боль притихла, прошел в спальню, посмотрел в зеркало: левая щека отвратительно опухла, прикрыв глаз, лицо казалось пьяным и, потеряв какую-то свою черту, стало обидно похоже на лицо регистратора в окружном суде, человека, которого часто одолевали флюсы.
Самгин еще в начале речи Грейман
встал и отошел к
двери в гостиную, откуда удобно было наблюдать
за Таисьей и Шемякиным, — красавец, пошевеливая усами, был похож на кота, готового прыгнуть. Таисья стояла боком к нему, слушая, что говорит ей Дронов. Увидав по лицам людей, что готовится взрыв нового спора, он решил, что на этот раз с него достаточно, незаметно вышел в прихожую, оделся, пошел домой.
В
двери явилась Лидия. Она
встала, как бы споткнувшись о порог, которого не было; одной рукой схватилась
за косяк, другой прикрыла глаза.
Самгин почувствовал, что он теряет сознание,
встал, упираясь руками в стену, шагнул, ударился обо что-то гулкое, как пустой шкаф. Белые облака колебались пред глазами, и глазам было больно, как будто горячая пыль набилась в них. Он зажег спичку, увидел
дверь, погасил огонек и, вытолкнув себя
за дверь, едва удержался на ногах, — все вокруг колебалось, шумело, и ноги были мягкие, точно у пьяного.
Офицер
встал, кашлянул и пошел в комнату, где спал Самгин, адъютант и чиновник последовали
за ним, чиновник шел сзади, выдергивая из усов ехидные улыбочки и гримасы. Они плотно прикрыли
за собою
дверь, а Самгин подумал...
Дослушав речь протопопа, Вера Петровна поднялась и пошла к
двери, большие люди сопровождали ее, люди поменьше,
вставая, кланялись ей, точно игуменье; не отвечая на поклоны, она шагала величественно,
за нею, по паркету, влачились траурные плерезы, точно сгущенная тень ее.
Напевая, Алина ушла, а Клим
встал и открыл
дверь на террасу, волна свежести и солнечного света хлынула в комнату. Мягкий, но иронический тон Туробоева воскресил в нем не однажды испытанное чувство острой неприязни к этому человеку с эспаньолкой, каких никто не носит. Самгин понимал, что не в силах спорить с ним, но хотел оставить последнее слово
за собою. Глядя в окно, он сказал...
Иногда, чаще всего в час урока истории, Томилин
вставал и ходил по комнате, семь шагов от стола к
двери и обратно, — ходил наклоня голову, глядя в пол, шаркал растоптанными туфлями и прятал руки
за спиной, сжав пальцы так крепко, что они багровели.
Он
встал и начал быстро пожимать руки сотрапезников, однообразно кивая каждому гладкой головкой, затем, высоко вскинув ее, заложив одну руку
за спину, держа в другой часы и глядя на циферблат, широкими шагами длинных ног пошел к
двери, как человек, совершенно уверенный, что люди поймут, куда он идет, и позаботятся уступить ему дорогу.
По двору в сарай прошли Калитин и водопроводчик, там зажгли огонь. Самгин тихо пошел туда, говоря себе, что этого не надо делать. Он
встал за неоткрытой половинкой
двери сарая; сквозь щель на пальто его легла полоса света и разделила надвое; стирая рукой эту желтую ленту, он смотрел в щель и слушал.
Она втиснула его
за железную решетку в сад, там молча стояло человек десять мужчин и женщин, на каменных ступенях крыльца сидел полицейский; он
встал, оказался очень большим, широким; заткнув собою
дверь в дом, он сказал что-то негромко и невнятно.
Не пожелав узнать, что он запрещает, Лидия
встала из-за стола и ушла, раньше чем Варавка успел остановить ее. В
дверях, схватясь
за косяк, она сказала...
Тотчас же вслед
за Климом
дверь снова отворилась, на пороге
встала Лидия, прищурилась и спросила...
Варвара утомленно закрыла глаза, а когда она закрывала их, ее бескровное лицо становилось жутким. Самгин тихонько дотронулся до руки Татьяны и, мигнув ей на
дверь,
встал. В столовой девушка начала расспрашивать, как это и откуда упала Варвара, был ли доктор и что сказал. Вопросы ее следовали один
за другим, и прежде, чем Самгин мог ответить, Варвара окрикнула его. Он вошел, затворив
за собою
дверь, тогда она, взяв руку его, улыбаясь обескровленными губами, спросила тихонько...
— Не кричите, Безбедов, — сказал Тагильский, подходя к нему. Безбедов, прихрамывая, бросился к
двери, толкнул ее плечом,
дверь отворилась, на пороге
встал помощник начальника,
за плечом его возвышалось седоусое лицо надзирателя.
Вдруг из
дверей явились, один
за другим, двенадцать слуг, по числу гостей; каждый нес обеими руками чашку с чаем, но без блюдечка. Подойдя к гостю, слуга ловко падал на колени, кланялся, ставил чашку на пол,
за неимением столов и никакой мебели в комнатах,
вставал, кланялся и уходил. Ужасно неловко было тянуться со стула к полу в нашем платье. Я протягивал то одну, то другую руку и насилу достал. Чай отличный, как желтый китайский. Он густ, крепок и ароматен, только без сахару.
Припоминая потом долго спустя эту ночь, Иван Федорович с особенным отвращением вспоминал, как он вдруг, бывало,
вставал с дивана и тихонько, как бы страшно боясь, чтобы не подглядели
за ним, отворял
двери, выходил на лестницу и слушал вниз, в нижние комнаты, как шевелился и похаживал там внизу Федор Павлович, — слушал подолгу, минут по пяти, со странным каким-то любопытством, затаив дух, и с биением сердца, а для чего он все это проделывал, для чего слушал — конечно, и сам не знал.
Наконец председатель кончил свою речь и, грациозным движением головы подняв вопросный лист, передал его подошедшему к нему старшине. Присяжные
встали, радуясь тому, что можно уйти, и, не зная, что делать с своими руками, точно стыдясь чего-то, один
за другим пошли в совещательную комнату. Только что затворилась
за ними
дверь, жандарм подошел к этой
двери и, выхватив саблю из ножен и положив ее на плечо, стал у
двери. Судьи поднялись и ушли. Подсудимых тоже вывели.
Вера
встала, заперла
за ним
дверь и легла опять. Ее давила нависшая туча горя и ужаса. Дружба Райского, участие, преданность, помощь — представляли ей на первую минуту легкую опору, на которую она оперлась, чтобы вздохнуть свободно, как утопающий, вынырнувший на минуту из воды, чтобы глотнуть воздуха. Но едва он вышел от нее, она точно оборвалась в воду опять.
Сцена невообразимого ужаса между присутствующими! Дамы
встали и кучей направились в залу, не простясь с хозяйкой;
за ними толпой, как овцы, бросились девицы, и все уехали. Бабушка указала Марфеньке и Вере
дверь.
Встанет заинтересовавшийся со скамейки, подойдет к дому — и секрет открылся: в стене ниже тротуара широкая
дверь, куда ведут ступеньки лестницы. Навстречу выбежит, ругаясь непристойно, женщина с окровавленным лицом, и вслед
за ней появляется оборванец, валит ее на тротуар и бьет смертным боем, приговаривая...
Хозяева
вставали в семь часов пить чай. Оба злые. Хозяин чахоточный. Били чем попало и
за все, — все не так. Пороли розгами, привязавши к скамье. Раз после розог два месяца в больнице лежал — загноилась спина… Раз выкинули зимой на улицу и
дверь заперли. Три месяца в больнице в горячке лежал…
Остаться у них я не мог; ко мне вечером хотели приехать Фази и Шаллер, бывшие тогда в Берне; я обещал, если пробуду еще полдня, зайти к Фогтам и, пригласивши меньшего брата, юриста, к себе ужинать, пошел домой. Звать старика так поздно и после такого дня я не счел возможным. Но около двенадцати часов гарсон, почтительно отворяя
двери перед кем-то, возвестил нам: «Der Herr Professor Vogt», — я
встал из-за стола и пошел к нему навстречу.
— Ну чего, подлый человек, от нее добиваешься? — сказала она, толкая в
дверь Василья, который торопливо
встал, увидав ее. — Довел девку до евтого, да еще пристаешь, видно, весело тебе, оголтелый, на ее слезы смотреть. Вон пошел. Чтобы духу твоего не было. И чего хорошего в нем нашла? — продолжала она, обращаясь к Маше. — Мало тебя колотил нынче дядя
за него? Нет, все свое: ни
за кого не пойду, как
за Василья Грускова. Дура!
Он знал историю жизни почти каждого слобожанина, зарытого им в песок унылого, голого кладбища, он как бы отворял пред нами
двери домов, мы входили в них, видели, как живут люди, чувствовали что-то серьезное, важное. Он, кажется, мог бы говорить всю ночь до утра, но как только окно сторожки мутнело, прикрываясь сумраком, Чурка
вставал из-за стола...
Когда я сам
встал, чтобы запереть
за ним
дверь на ключ, мне вдруг припомнилась картина, которую я видел давеча у Рогожина, в одной из самых мрачных зал его дома, над
дверями.
В невыразимом волнении она
встает с постели, направляется к
двери соседней комнаты, где спит ее дочь, и прикладывает ухо к замку. Но
за дверью никакого движенья не слышно. Наконец матушка приходит в себя и начинает креститься.
Сидит он, скорчившись, на верстаке, а в голове у него словно молоты стучат. Опохмелиться бы надобно, да не на что. Вспоминает Сережка, что давеча у хозяина в комнате (через сени) на киоте он медную гривну видел,
встает с верстака и, благо хозяина дома нет, исчезает из мастерской. Но главный подмастерье пристально следит
за ним, и в то мгновенье, как он притворяет
дверь в хозяйскую комнату, вцепляется ему в волоса.
Настал час воли писаря, допустили Алексея в присутствие. Перед тем как позвать его, Морковкин
встал с кресел и, оборотясь спиной к
дверям, стал читать предписания удельного начальства, в рамках
за стеклом по стенам развешанные. Не оглядываясь на Алексея, писарь сердито спросил...
Райнер
встал, взял револьвер и вышел через сени
за дверь хаты.
— Вы подарили эти цветы? Ваши они, наконец, или общие? Надеюсь, общие, если вы записали их в отчет? Да? Ну, говорите же… Ах, как вы жалки, смешны и… гадки, Белоярцев, — произнесла с неописуемым презрением Лиза и,
встав из-за стола, пошла к
двери.
Лиза
встала и пошла к
двери.
За нею вышли доктор и Помада.
При появлении доктора человек
встал, окинул его с ног до головы спокойным, умным взглядом и, взявшись
за ручку одной из боковых
дверей, произнес вполголоса...
— Правда, правда, — подхватил Бахарев. — Пойдут дуть да раздувать и надуют и себе всякие лихие болести, и другим беспокойство. Ох ты, господи! господи! — произнес он,
вставая и направляясь к
дверям своего кабинета, — ты ищешь только покоя, а оне знай истории разводят. И из-за чего,
за что девочку разогорчили! — добавил он, входя в кабинет, и так хлопнул
дверью, что в зале задрожали стены.
Тихо, без всякого движения сидела на постели монахиня, устремив полные благоговейных слез глаза на озаренное лампадой распятие, молча смотрели на нее девушки. Всенощная кончилась, под окном послышались шаги и голос игуменьи, возвращавшейся с матерью Манефой. Сестра Феоктиста быстро
встала, надела свою шапку с покрывалом и, поцеловав обеих девиц, быстро скользнула
за двери игуменьиной кельи.
Из-за угла улицы, действительно, послышался колокольчик, и, прежде чем он замолк у ворот училища, доктор
встал, пожал всем руки и, взяв фуражку, молча вышел
за двери. Зарницын и Вязмитинов тоже стали прощаться.
Осип Иваныч кинулся было
за ним, но дипломат благосклонным жестом руки усадил его на место. Это не помешало, однако, Дерунову вновь
встать и постоять в
дверях кабинета, следя взором
за Иваном Иванычем, провожавшим дорогого гостя.
Великий князь просидел минут десять в глубокой задумчивости, подперев рукою лоб, затем
встал и вышел в соседнюю комнату, где дожидался Ростовцев. Взяв дружески его под руку, он ввел его в свой кабинет и плотно затворил
за собою
дверь.
— Как это возможно, что у нас готовилось!.. Щи какие-нибудь пустые, — возразил Макар Григорьев, вслед
за тем
встал и, приотворив немного
дверь в сени, крикнул: — Эй, Огурцов!
— Я все пять лет только и представляла себе, как онвойдет.
Встаньте сейчас и уйдите
за дверь, в ту комнату. Я буду сидеть, как будто ничего не ожидая, и возьму в руки книжку, и вдруг вы войдите после пяти лет путешествия. Я хочу посмотреть, как это будет.
Он застал жену
за завтраком, Ада, вся в буклях, в беленьком платьице с голубыми ленточками, кушала баранью котлетку. Варвара Павловна тотчас
встала, как только Лаврецкий вошел в комнату, и с покорностью на лице подошла к нему. Он попросил ее последовать
за ним в кабинет, запер
за собою
дверь и начал ходить взад и вперед; она села, скромно положила одну руку на другую и принялась следить
за ним своими все еще прекрасными, хотя слегка подрисованными, глазами.